Какой это был день недели, когда сперва в устах, а потом и в СМИ прозвучало по-советски корректное, сдержанное слово «авария»? Может, по грустной иронии судьбы, мы сидели на уроке физики и как раз вникали в суть радиоактивности...Сорок лет спустя уже не вспомнишь. Но чернобыльский урок останется в памяти надолго: он застрянет в головах как психологическая травма, перенесенная в детстве, и реверс тогдашнего «мирного атома» заставит еще многие поколения невольно просыпаться по ночам.
Самого порой донимают невеселые мысли: кто из моих сверстников, с кем учился, а потом работал, испытал на себе толику последствий? Полтора года спустя после Чернобыля мы (первокурсники) приехали на картошку в деревню Яновка Краснопольского района. Хозяин дома, в который нас с товарищем определили на постой, предупредил:
– Молоко мы не пьем, на голой земле не сидим...
Этих «не» набралось достаточно, чтобы показаться беспечной юности преувеличением опасности, чрезмерной осторожностью, и пару дней спустя, быстро обжившись, мы с удовольствием грызли местную коштель, пили молоко, валялись на сентябрьской травке и даже купались в пруду. Правда, легкое сомнение всё же кольнуло, когда ветер окутал картофелеуборочный комбайн бурым облаком пыли.
– На соседнем поле, говорят, платят «гробовые»... – заметил кто-то.
Ему ответили шуткой, но, как говорят, «осадочек остался». Уже годы спустя посмотрел карту радиационного загрязнения Беларуси. Регион, где мы собирали картошку, был пятнисто отмечен колором опасности, похожим на цвет той самой пыли, которая оставалась у нас на ладонях после работы. И в бронхах, легких, наверное, тоже. Однако через много лет в нашу жизнь вошли другие оттенки, с тяготением к бутылочному, темно-зеленому, и на этом поле некоторые мои товарищи застряли всерьез и надолго, не получив «гробовых».
Впоследствии Чернобыльскую аварию начали называть катастрофой, бедствием... И всё допустимо, если не использовать беду в политически корыстных целях. А вот в данном случае искушение оказалось слишком велико. «Чернобыльский шлях» определенное время оставался для титульной оппозиции удобным мероприятием и поводом в целом, чтобы еще раз напоминать о себе. Возникал справедливый вопрос: если радиация бесцветна и вообще незрима, то при чем тут БЧБ-символика? Зачем к годовщине аварии искусственно пристегивать протестность, черными нитками пришивать к Чернобылю свои политические амбиции... Уверен, что отдельные субъекты из числа тех, кто когда-то нес в колонне растяжки «Островец – второй Чернобыль», сегодня с удовольствием курсируют по Минску на электромобилях, которые, как оказалось, необходимо от чего-то заряжать. И электрический чайник на работе никто из бывших протестантов не питает от педального привода... А жаль, кстати. Покрутил пару-тройку часов динамо-машину, и вздорных мыслей стало меньше.
Прошедшие четыре десятилетия заставили нас более взвешенно рассматривать и Чернобыльскую аварию, и атомную энергетику в целом. Мы не против экологически чистых источников получения электричества. Солнечные панели, например, наблюдаю в столице всё чаще. От них запитывают осветительные мачты, они дают энергию теплицам и частным домам... Чего нельзя сказать о бесплодных конъюнктурных фантазиях, которые, к счастью, мы научились изживать.
