Никто не знает, как сложится его судьба: будет он богат или беден, удачлив или невезуч, счастлив или обделен радостью. Примером тому – моя бабушка. Она родилась на севере Франции. Она знает язык Дюма и до сих пор может поддержать на нем беседу. Она – простая белорусская женщина Янина Сташко.
В поисках счастья
Отец бабушки, Иван Гринцевич, родом из деревни Супроненты Островецкого района. Когда он был ребенком, его родители уехали на заработки в Санкт-Петербург. Скопив немного денег, не стали задерживаться в большом городе и вернулись в родную деревню. Благодаря этим переездам прадед получил хорошее для своего времени образование: в Питере маленький Ваня выучил русский, а в Супронентах освоил польский. На этих языках мог грамотно писать и говорить.
Его жена и моя прабабушка Станислава, к сожалению, учиться не могла. Ее родители были крестьянами и всю жизнь проработали на земле. До старости эта женщина так и не освоила письмо и с трудом читала печатные буквы.
Шахтерский городок
Сыграв в 1927 году свадьбу, пара решила последовать примеру родителей Ивана и уехать на заработки. Только вместо холодного Санкт-Петербурга (тогда уже Ленинграда) она выбрала Америку. Перед отъездом мигрантам нужно было проходить медкомиссию. Прабабушка получила согласие всех врачей, а вот прадедушка – нет. Его забраковали из-за… близорукости. В итоге молодожены оказались во Франции, которая не выдвигала столь жесткие требования к переселенцам.
С начала XVIII века на севере Франции, куда перебралась семья Гринцевичей, существовали угольные шахты. По мере того, как увеличивалась добыча этого топлива, росло и число рабочих: помимо французов под землю всё чаще спускались мигранты. Решился на этот нелегкий труд и мой прадед.
Новоприбывшей семье дали дом. А если быть более точными, его четвертую часть с отдельным входом (две комнаты и кухня внизу и еще одна комната на втором этаже). Как и все дома на этой улице, он был окружен фруктовым садом. В пору его цветения и родилась моя бабушка.
Хлеб и молоко у порога
Детство маленькой Жанин (так звали Янину во Франции) прошло легко и беззаботно: ее семья, конечно, не купалась в роскоши, но жила в достатке. Отец приносил деньги, работая в шахте, а привычная к крестьянскому труду мать помогала фермерам.
По утрам к их дому приходил со свежим хлебом поляк-пекарь, привозил молоко и масло молочник. Обязанностями Жанин было забрать продукты и принести на кухню. За покупки прабабушка рассчитывалась раз в две недели: у каждого продавца была небольшая книжечка, в которой он вел «счета» клиентов.
«Да что у вас там учат!»
Когда девочка подросла, ее отдали в школу при местном костеле. Соседская озорница Ванда, родители которой тоже были переселенцами, частенько дразнила Жанин: «Да что у вас там учат? Одни молитвы только!» Притихла насмешница лишь после того, как не справилась с домашним заданием и попросила помочь соседку.
– Уроки вели монахини, – вспоминает бабушка, – но это не значит, что мы только молились. У нас была и география, и история, и математика – всё как в обычной школе. Да и папа строго следил, чтобы хорошо училась: в костеле зададут два примера, а он еще два добавит.
На летние каникулы девчат (мальчишки учились отдельно) отпускали не в июне, а в июле. Причины такого «сдвига» просты: благодаря ему последний месяц отдыха выпадал на осень – время сбора урожая. Вместе с мамой ходила на огород и Жанин: до первых холодов нужно было убрать выращенные овощи.
Погода там не сильно отличалась от нынешней белорусской. Зимой редко было ниже минус пяти, зато часто – гололедица. Чтобы не падать, люди натягивали на ботинки носки. Так без всякого стеснения и ходили по улицам.
Скорое взросление
Тихо пролетали школьные годы Жанин. Пока не началась Вторая мировая война. Она быстро заставила повзрослеть.
– Помню, как с работы раньше обычного пришел отец и сказал, что надо эвакуироваться, – возвращается в прошлое бабушка. – Никто не знал толком, что происходит. По слухам, к городу должен был вскоре подойти фронт.
Наспех собрав вещи, они ушли на юг. Путь был долгим. Только в ста километрах от дома семья остановилась у фермера, который в первые дни войны приютил и накормил немало беженцев-северян. Спустя две недели томительного ожидания мужчины-переселенцы решили сходить в родной город и узнать, что там сейчас. Вскоре вернулись с доброй новостью – непродолжительные бои закончились. Можно было возвращаться обратно.
Несмотря на оккупацию, жизнь в городке вновь пошла своим чередом. Отношение немцев к западным европейцам было гораздо мягче, чем к восточным. Иван продолжал работать в шахте, Станислава – у фермеров, а Жанин прилежно ходила в школу.
Шитье вместо романа
Получив аттестат, Жанин днем училась в техникуме на швею, а по вечерам ходила на курсы польского языка. За то и за другое исправно платит отец (в то время во Франции только школьное образование было бесплатным).
– Когда учитель польского был из белых поляков, на занятия не ходили дети красных, а когда учительствовал красный – не ходили белые, – вспоминает бабушка. – А я ходила всегда. Мне было всё равно, кто учит. Я хотела язык знать.
В техникуме Жанин училась по тому же принципу и, пока соседская Ванда читала на занятиях романы (за что ее потом с позором выгнали), осваивала кройку и шитье. Будто знала, как это вскоре пригодится.
Тяга к дому
Война закончилась для девушки так же неожиданно, как и началась. Они с подружками пришли в техникум, а встретивший их на пороге комендант сказал, что занятий не будет: сегодня подписывают акт о капитуляции. В честь этого события в городе звенели костельные колокола, давали гудки фабрики, тут и там играла музыка, гуляли нарядные люди – французы праздновали начало мирной жизни.
Для матери Жанин этот день был вдвойне особенным. Еще до войны она хотела вернуться на родину. Всё мечтала о том, как на заработанные здесь деньги купят землю и построят дом, как заживут в близких сердцу местах. Поэтому, как только фашисты были разгромлены, женщина вновь задумалась о возвращении. А когда узнала, что три послевоенных года в Советский Союз можно будет уехать бесплатно, ускорила сборы.
Возвращение
Поздней осенью 1946 года Гринцевичи сели на корабль в Марселе и отправились в Советский Союз. Бывшие рабочие ехали вторым классом. Интеллигенция – первым: покинув страну во время революции, рискнула вернуться на родину после войны.
С песнями и музыкой плыли до Одессы, а увидев послевоенный город – притихли. Слишком велик был контраст разрушенных улиц и аккуратного Марселя. Да и суровая встреча в порту не вызывала ничего, кроме страха: пассажиров второго класса отправляли в дальнейший путь на товарняках, первого – уводили под охраной. …
В вагонах было холодно. Буржуйки не могли спасти от крепкого мороза, и обутая в легкие туфли Жанин обморозила ноги. Кажется, хуже и придумать-то нечего, но вскоре девушку ждало еще одно испытание: в землянках под Гродно она заболела скарлатиной и попала в инфекционную больницу.
– Во Франции пекли только белый хлеб, – вспоминает бабушка, – а в больнице давали черный. Его я первое время есть вообще не могла. Санитарка, видя это, говорила: «Гляди, чтоб потом о нем мечтать не пришлось».
Непривычная еда, суровый климат и пережитые потрясения не могли не сказаться на здоровье девушки – болезнь затянулась. От высокой температуры, которая упорно не хотела падать, у Жанин потемнел серебряный нательный крестик. Как она выкарабкалась, знает один Бог.
Сквозь тернии
Когда изрядно похудевшая и остриженная наголо (об аккуратной завивке остались одни воспоминания) девушка вышла из больницы, родители встретили новостью об очередном переезде: семья направлялась на родину матери – в Поставский район.
Но долго они там не задержались: родни у Станиславы было много, и ютиться в одном доме становилось всё сложнее – решили переехать в отцовские Супроненты. В этой простой белорусской деревне, где первые послевоенные годы не было света, усталые женщины ходили в «хустах», и пришлось привыкать к новой жизни Жанин.
– Было очень тяжело, – делится пережитым бабушка, – местные парни и девушки не хотели принимать меня, называли за чистый польский «паненкой». Чтобы как-то освоиться, старалась учиться говорить «па-просту», скромнее одеваться и из Жанин превратиться в Янину.
Французские наряды здесь и правда были ни к чему: после войны местные ходили в чем могли и о каких-то покупках не думали. Если было нужно что-то из одежды, то шили или перешивали. Вот тут-то и пригодилась учеба в техникуме: со своей швейной машинкой «Зингер» (к слову, она служит бабушке до сих пор) девушка обшивала всю деревню.
– Заказов брала много, – рассказывает бабушка, – часто сидела при керосиновой лампе ночью. Всё, что зарабатывала, отдавала маме. Иногда это были деньги, но чаще со мною рассчитывались продуктами. Слава богу, слова санитарки не стали правдой: хлеб был всегда.
Терпение и труд
Добросовестность и приветливость помогли Янине стать своей: у нее появились друзья и подруги, за ее внимание стали бороться местные кавалеры. Девушку больше не пугали холодная зима и тяжелый труд, приземистые дома и узкие улицы, шумные свадьбы с горячими поцелуями и шальными драками.
– Сейчас кажется, что той «французской» жизни будто и не было, – говорит бабушка, – что всё настоящее было только здесь: семья, дом, работа. Почти семьдесят лет прошли с нашего отъезда. За это время Беларусь стала родной, а Франция – далекой.
