Послушав шум деревьев-великанов над гожской и путришковской Дубровами и рассказав об их судьбе читателям, мы отправились к новому герою цикла «Деревни-тезки». Оказалось, его название также связано с лесным патриархом. Сегодня речь пойдет о Дубнице Одельского сельсовета.

Когда мы приехали к единственному жителю хутора – Ивану Тимошко – оказалось, что он только недавно вернулся из Гродно. Несмотря на солидный возраст, мужчина сам водит купленную пару лет назад «Ниву», а ее предшественница, которая уже не на ходу, стоит неподалеку в саду. Когда-то хуторянин преодолевал расстояние до города на велосипеде, но сейчас, говорит, уже не позволяет здоровье. Болят ноги.

Вместе с Иваном Мартиновичем проходим в дом. Увидев старую беленую печь с чугунами и керосиновую лампу, которую до того встречал лишь в музеях, фотокор торопится сделать снимки.

– Хочешь меня в космос пустить? В эти ваши соцсети? – шутит хозяин, но всё же разрешает фотографировать.

Дом, в котором живет мужчина, принадлежал его родителям. Тимошко построили его своими руками еще в довоенные годы. Хутор назвали Малой Дубницей. Неподалеку была еще Большая Дубница и Дубница Курпевская. Почему отец и мать решили обосноваться здесь, а не в более крупной деревне, Иван Мартинович объясняет просто:

– Матка как говорила? Когда при Польше жили, каждый пек свой хлеб. Никто не покупал в магазинах. Если баба неряха и не доглядит, то хата загорится. Крыши были соломенные. Ветер дунул – и вся сторона пошла. То власть, чтобы меньше было таких несчастных случаев, подавала хуторянам землю в аренду. Вот так мои батьки сюда и переехали.

Земля, которую выделили семье, была заросшая сосняком. Мартин Тимошко нанимал людей из Белян, Дубницы и с ними корчевал лес. Стволы забирали на стройку и дрова, а тонкие ветки сжигали. Конями выдирали корневище: две пары запрягали и тянули. Выделенный участок занимал немало места – работы хватало.

Но мирная крестьянская жизнь не продлилась долго: началась Вторая мировая война, и отца Ивана Мартиновича забрали в польскую армию. Мужчина попал в плен. В сороковом году его вместе с группой солдат, захваченных в первые дни боев, передали советской стороне и отправили вглубь России. Там, узнав, что Тимошко не относился к числу офицеров, мужчину отпустили домой. Однако не прошло и года, как началась Великая Отечественная.

– При немцах батька получил гумой по плечах. Солтыс назначал тех, кто должен идти охранять железную дорогу. Мой батька раз не пошел, – рассказывает хуторянин. – Отвели к коменданту в Брузги, никаких оправданий не слушали и отходили по спине и плечах… В 44-м году, когда немцы ушли, его призвали в Советскую Армию. Но здоровье уже было не то, и на фронт батька так и не попал.

В послевоенные годы по лесам, окружающим хутор, ходили банды. До кровавых расправ не дошло, но местные жили в страхе. Мать мужчины рассказывала, что тут обосновались пилсудчики: в лесу поставили его портрет и под этим портретом присягали. Того, кто дал клятву, вносили в список и заставляли поставить подпись. Потом этот злосчастный листок нашли. Чьи фамилии в нем были, тому дали по 10-15 лет.

Хотя время вообще было непростое. В колхозах платили мало. Как вспоминали родители Тимошко, за месяц работы давали небольшой мешок зерна – и всё. Дома перестали свой хлеб печь – не из чего было. Люди бросали хутора и, если была возможность, уезжали из родных мест в поисках лучшей доли. Те же, кто оставались, но не хотели вступать в общее хозяйство, шли работать в лес или на железную дорогу. Кормились семьи также тем, что собирали грибы и ягоды, а после возили продавать в город.

– Лес был совсем другой. Зверь водился. Зимой волки приходили. Семь штук овечек молодых родители держали. Вышел вечером. А серый стоит под самой крышей у небольшого окошка и заглядывает внутрь, – описывает мужчина.

– Я позвал батьку, тот взял вилы, а волк всё равно не утекал. Я камнем кинул, тогда он потихоньку пошлепал в лес.

Иван Мартинович в то время еще учился в школе. Хотя школой это можно было назвать лишь условно. Ребята собирались в Курпевской Дубнице, где люди отдали комнату под начальные классы. Вместе учились и те, кому было 8 лет, и кому 10, и кому 12 – после войны на возраст никто особо не смотрел. Главным было грамоте научить. 5-й, 6-й, 7-й классы – уже взрослые парни и девушки – ходили в Беляны. Молодежи по округе было немало. По выходным устраивали посиделки и танцы.

– В мае в Кулевцах, что в полутора километрах от меня, собирались на маевках, песни святые пели и молились. Даже в Дубнице слышно было! У одного сегодня, у другого – завтра. И так месяц, – вспоминает Тимошко. – Тогда особо не трогали. Люди в церковь ездили и костел, венчались, детей крестили. Это уже потом, как Хрущев стал, и при Брежневе запрещать начали.

Многие в пятидесятые годы ограничивались семью классами, но Иван Мартинович оканчивал десятилетку. Правда, ему для этого пришлось перебраться в Гродно и жить вместе с сестрой (транспорта, чтобы каждый день ездить в город и обратно, не было). Спал парень на полу, но говорит, не обижался. Знал, что по-другому пока никак. Домой приезжал, как только мог.

Отслужив положенный срок в армии, Иван Мартинович устроился на Гродненскую обувную фабрику. На хутор вернулся, когда понял, что пожилые родители уже не справятся без его помощи. Но и после того, как отец и мать почили, он остался здесь. Уже около тридцати лет мужчина на хуторе один. Летом хоть дачники неподалеку, а зимой – вообще ни души.

– Часто у меня спрашивают, что я тут делаю, – признается собеседник. – А что? Работу всегда маю – вот и не скучно. Раньше телевизор был, но, как сломался и задымил, другой уже и не ставил. Тут спокойно, хорошо – что еще надо? Буду здесь доживать, в своей Дубнице.

Фото Яна ХВЕДЧИНА