Память человека на удивление избирательна. Мы порою не можем запомнить исторические даты или несколько иностранных слов, но на долгие годы сохраняем в копилке всё самое радостное или самое грустное и ужасное.
В годы Великой Отечественной войны жительница деревни Пролейки Леонтина Антоновна Терентьева была ребенком, но отчетливо помнит их до сих пор. Сегодня она делится с нами воспоминаниями о том, как в пять лет спасла две семьи:
– Дом, в котором мы жили во время войны, был построен из блоков. Зимой там всегда мерзли: леса рядом не было, и дров не хватало. В то утро я проснулась, быстренько, чтобы не замерзнуть, оделась и подошла к окну. Стекло покрыли ледяные узоры. Стала протирать окошко, чтобы выглянуть на улицу. Вскоре появился маленький глазок. Заглянув в него, увидела, что кто-то ходит по нашему двору около ямы с картошкой.
Раньше подвалы строили только зажиточные люди, остальные копали ямы. Они были чем-то похожи на колодец с настилом и небольшим отверстием для того, чтобы можно было пробраться внутрь. Возле этого отверстия и расхаживали чужаки. Я позвала маму. Она взглянула и ахнула: «Немцы!»
Вечером предыдущего дня к отцу пришел сосед. Его дом стоял возле самого шоссе: весь двор был как на ладони, даже если захочешь, ничего не утаишь. А наш, отдаленный от дороги, закрывал дом. Сосед собирался забить кабана и попросил у отца привезти его к нам, чтобы осмолить вдали от людских глаз. Пока разделывали тушу, выпал снег. Когда сосед забирал мясо, он воспользовался санями. Из двора к нашей яме протянулась четкая дорожка, которая поворачивала к соседской, где и оставили свеженину. Прятали тогда всё: немецкая комендатура, расположенная в деревне Радзивилки, установила своеобразный «налог»: 10 яиц себе, 10 – в комендатуру; половину кабана себе, половину – в комендатуру.
Утром этого дня двое немцев ехали на мотоцикле по шоссе и обратили внимание на ленту следов во дворе соседа. Пошли по ним. Я вовремя предупредила маму. Она быстро собралась и побежала к соседям, чтобы те вместе с нашим отцом успели уйти. Солдаты к этому времени добрались до придорожного дома и стали расспрашивать, кто есть кто. Мама сказала, что живет неподалеку, а сюда пришла за углем. Немцы повели ее назад: они решили, что это наше мясо спрятано в чужой яме.
Придя к нам, один солдат стал кричать и бить кулаком по столу так, что доска отвалилась. Второй был более спокоен. Он некоторое время просто стоял, а после попросил воды из колодца. Мама взяла ведро, и они вышли. В комнате осталась сестра отца и я. Первый всё никак не унимался и раз за разом спрашивал, где хозяин. Тетка с таким же упорством отвечала, что ничего не знает. «Сейчас ты скажешь», – зло бросил немец и, взяв кочергу, кинул ее в растопленную печь. Метал раскалился. Нелюдь (иначе и не назовешь), выбрав тряпкой кочергу, попытался прижать ее к спине тетки. Та уворачивалась и всё просила: «Не надо, паночку, не надо!» Я расширенными от ужаса глазами смотрела на происходящее и думала: как же больно будет тетке! Смотрела и боялась пошевелиться. Немец, который до этого, кажется, не знал, что в комнате есть кто-то еще, вдруг взглянул на меня. Взглянул… и замер. Минуту мы смотрели в глаза друг друга. Потом он встрепенулся. Убрал кочергу. Отпустил тетку. Она, будто только сейчас вспомнив, сказала, что хозяин пошел к старосте.
Со двора вернулись мама и второй солдат. Немцы поговорили между собой и, пригрозив тетке, уехали к старосте. Он соврал, что послал отца и соседа на заготовку дров. Так мы спасли им жизнь: он – словом, а я – взглядом.
